I

УТРО




Утром было сыро, шел мокрый снег. Тяжелые серые здания с запертыми дверями и ставнями нависали прямо над головами пешеходов, и из-за них утро казалось еще более мрачным.

Марк-Алем застегнул даже самую верхнюю пуговицу своего пальто, ту, которая обычно давила ему на горло, взглянул на редкие мокрые снежинки, крутившиеся вокруг железных уличных фонарей, и поежился от озноба.

Улица, как всегда в этот час, была заполнена сотрудниками столичных учреждений, спешившими, чтобы не опоздать к началу рабочего дня. Пару раз у него даже закралось сомнение, а может, зря он не взял извозчика. Дорога до Табир-Сарая оказалась длиннее, чем он думал, кроме того, по такой слякоти легко было поскользнуться, что грозило самыми скверными последствиями.

Он шел мимо Центрального банка. Вдали виднелось множество покрытых изморосью карет, стоявших перед четырехэтажным зданием, вероятно, какого-то министерства. Прямо перед ним кто-то поскользнулся на тротуаре. Марк-Алем проследил взглядом, как бедолага в последний момент с трудом удержался, чтобы совсем не растянуться плашмя, неуклюже поднялся и, ругаясь сквозь зубы и глядя то на испачканную одежду, то на место, куда он шлепнулся, рванул вперед как ошпаренный. Осторожней надо, пробормотал Марк-Алем, непонятно даже, к кому обращаясь: то ли к незнакомцу, то ли к самому себе.

На самом деле для беспокойства не было причин. Ему не только не назначили какое-то конкретное время, но он не знал даже, нужно ли вообще приходить именно утром. Неожиданно он поймал себя на мысли, что ничего не знает о графике работы Табир-Сарая.

Ему казалось, что на лице его еще играла легкая ироничная усмешка, с которой он, по собственным ощущениям, проснулся сегодня утром. Причиной пробуждения была необходимость спешно отправиться в Табир-Сарай, Дворец сновидений, знаменитое учреждение, занимавшееся сном и сновидениями, и данное обстоятельство у любого в его стране, помимо некоторого смущения, вызвало бы схожую усмешку. Это была последняя ночь, когда он наслаждался нормальным человеческим сном. Дальше все должно было стать совершенно другим. Как ни крути, это выглядело странно, вот только он был слишком испуган, чтобы усмешка была искренней.

Откуда-то справа ударили часы, бронзовый гул медленно и задумчиво растекался в тумане. Марк-Алем ускорил шаг. Меховой воротник он давно уже поднял, но рука привычным движением попыталась сделать это снова. На самом деле, шея у него не мерзла, холод он ощущал где-то в подреберье. Он сунул руку за пазуху, чтобы проверить, на месте ли рекомендательное письмо.

На какое-то мгновение ему показалось, что пешеходов на улице стало меньше. Служащие уже разошлись по своим кабинетам, со страхом подумал он, и тут же успокоил себя: в конце концов, ему-то какое до них дело. Он еще не был служащим.

Вдали он вроде бы разглядел одно из крыльев Табир-Сарая. Подойдя поближе, он понял, что не ошибся. Это действительно был он, с выцветшими крышами, покрытыми краской, которая некогда, похоже, была голубой.

Марк-Алем обошел полупустую площадь, где возвышалась мечеть с двумя минаретами, казавшимися на удивление тонкими. Оба крыла гигантского здания терялись в пелене мокрого снега, в то время как центральная часть отступала в глубину, словно пятясь перед чем-то. Марк-Алем почувствовал, что его смутная тревога все больше усиливается. Совершенно одинаковые входы длинной чередой возвышались один за другим, но когда Марк-Алем приблизился, то увидел, что это не входы, а наглухо закрытые намокшие ставни, не открывавшиеся с давних пор.

Он долго шел, краем глаза поглядывая на этот ряд безлюдных дверных проемов. Рядом, неизвестно откуда, вдруг возник человек с красным обмороженным носом и такими же руками.

– А где тут вход? – спросил Марк-Алем.

Тот указал рукой направо. Рукав шубы был у него таким широким, что, когда рука показывала направление, участия он в этом не принимал, оставаясь неподвижным. О господи, такого наряда мне только еще не хватало, подумал Марк-Алем, повернув туда, куда направила его тонкая рука из своего чудовищного рукава. Через некоторое время рядом с ним вновь послышались шаги. Это был все тот же человек в шубе.

– Здесь, – сказал тот, – служебный вход здесь.

Марк-Алем почувствовал удовольствие от того, что его приняли за сотрудника. Наконец-то он стоял перед входом. Створки дверей выглядели более тяжелыми, чем оказались в действительности. Их было четыре, совершенно одинаковых, с тяжелыми бронзовыми ручками. Марк-Алем толкнул одну из них, и к его удивлению, она открылась. Он вошел в холодный коридор, из-за необычайно высокого потолка которого казалось, что ты очутился на дне ямы. Со всех сторон были двери. Марк-Алем толкал эти двери по очереди, пока одна из них не распахнулась, и он не очутился в другом коридоре, где было уже не так холодно. За стеклянной перегородкой он увидел наконец людей. Они сидели, склонившись друг к другу; похоже, это были привратники или, по крайней мере, какие-то сотрудники, поскольку одеты они были в бледно-голубую форму, напоминавшую цветом дворцовые крыши. Марк-Алему даже померещилось на мгновение, что он различил на их одежде пятна, похожие на разводы, которые он только что, как ему казалось, видел на стенах дворца. Но внимательно разглядывать все это не было времени, потому что одетые в голубую форму служащие перестали разговаривать и посмотрели на него вопросительно. Марк-Алем собрался было поздороваться с ними, но заметив в их глазах явное неудовольствие из-за прерванной беседы, вместо того, чтобы сказать "Доброе утро", произнес имя сотрудника, к которому он должен был попасть на прием.

– А, по поводу трудоустройства, – сказал один из них. – Первый этаж, одиннадцатая дверь справа.

Как и любому человеку, впервые переступившему порог важного правительственного учреждения, и тем более если сердце у него щемит от волнения, примут его на работу или нет, Марк-Алему хотелось перекинуться хотя бы парой слов с первыми из встреченных там людей, прежде чем идти дальше, но тем так откровенно не терпелось вернуться к их проклятой прерванной беседе, что он торопливо, словно его подталкивали в спину, отправился в указанном направлении.

– Не туда, направо, – раздался позади него голос. Не оборачиваясь, он пошел в нужную сторону. Наверное, он почувствовал бы себя оскорбленным, если бы не волнение и не бившая его ледяная дрожь.

Коридор был длинным и темным. В него выходили десятки высоких дверей, на которых не было никаких номеров. Он отсчитал одиннадцать дверей и остановился. Перед тем как постучать, он хотел переспросить кого-нибудь, чтобы удостовериться, действительно ли это тот кабинет, что он искал. Однако в этой длинной галерее не было ни одной живой души. Марк-Алем собрался с духом, протянул руку и тихонько постучал. Изнутри никто не ответил. Осмотревшись по сторонам, он постучал еще раз, уже сильнее. Постучав в третий раз, он толкнул дверь и, к его удивлению, она с легкостью распахнулась. Придя в ужас, он попытался закрыть ее обратно и даже протянул руку, чтобы схватить продолжавшую открываться с жалобным скрипом створку, но в это мгновение увидел, что в комнате никого нет. Он помедлил, сомневаясь, заходить ли ему в этот пустой кабинет. Он не мог припомнить, существуют ли какие-нибудь правила или официальные распоряжения относительно подобных случаев. Дверь наконец перестала скрипеть. Перед его застывшим взором предстали длинные скамьи вдоль стен. Постояв еще немного на пороге, он дотронулся рукой до рекомендательного письма, спрятанного за пазухой, набрался смелости и вошел. Черт бы побрал все это, пробормотал он про себя. Он вспомнил свой большой дом на Королевской улице, свою влиятельную родню, часто собиравшуюся по вечерам в огромной гостиной. Вспомнил, как спускался по лестнице, устланной красной ковровой дорожкой, два часа назад, когда мать и служанка дожидались его к завтраку. Утром, перед тем как пойти в столовую, он заглянул в просторную библиотеку, в которой на полу лежал небесно-голубой ковер, действовавший на него всегда успокаивающе при любых треволнениях. Но сегодня этого оказалось недостаточно. Он подошел к книжным полкам, чтобы достать, как всегда в подобных случаях, толстую тетрадь, на обложке которой под большой украшенной золотом буквой Q было написано по-турецки «Qyprillinj denbabaden». Ниже, с сильным наклоном, словно буквы писала рука, которой многочисленные перстни мешают держать перо, было добавлено французское слово: "Chronique".

Марк-Алем глубоко вздохнул, словно пытаясь хотя бы ненадолго удержать воспоминание о доме, но оно быстро растаяло, вернув его во власть кошмара. Он уловил какой-то гул голосов, непонятно откуда доносившихся. Огляделся и заметил, что в комнате была еще одна дверь. Голоса, похоже, доносились из-за нее. Он посидел еще немного, прислушиваясь, но гул оставался все таким же невнятным, как и раньше. Теперь все свое внимание он сосредоточил на этой двери, за которой, как ему показалось, было тепло.

Опершись руками о колени, он долго сидел совершенно неподвижно. Что бы ни случилось дальше, сейчас он находился внутри здания, в котором мало кому доводилось бывать. Поговаривали, что даже министры могли входить сюда только по специальному разрешению.

Перед его мысленным взором вновь возникли страницы, которые он там, в домашней библиотеке, перелистывал так стремительно, что кончики его пальцев, казалось, рождали ветер. В его памяти всплывали скорее даже не убористые строчки рукописи, а буквы, менявшиеся в зависимости от того, чьи руки их писали. Большая часть этих рук, похоже, принадлежали людям преклонного возраста или оказавшимся перед лицом бедствий, когда невольно возникало желание оставить об этом свидетельство для потомков.

Два-три раза он поворачивал голову к той двери, из-за которой доносились голоса, но чувствовал, что даже если ему придется провести часы или дни в ожидании, он не встанет, чтобы отворить ее. Он будет ждать здесь, сидя на длинной лавке и благодаря судьбу, что смог добраться до этой приемной. Ему и в голову не могло прийти, что все произойдет вот так, настолько просто. Хотя, по правде говоря, не так просто все и было. Да и в самом деле, тут же осадил он себя, а долгий путь сквозь снег, а закрытые двери, а стражники в серо-голубых мундирах в пустынном вестибюле, так ли уж просто все это было?

И, сам не зная отчего, он глубоко вздохнул.

В это время дверь распахнулась, и Марк-Алем вскочил на ноги. Кто-то выглянул из-за двери, увидел его и тут же исчез, оставив дверь приоткрытой. Изнутри послышался его голос.

Марк-Алем и сам не знал, сколько времени простоял в ожидании. Дверь оставалась приоткрытой, но теперь из-за нее доносились не голоса, а странное постукивание. Наконец вышел невысокий человек. В руке он держал ворох бумаг, к облегчению Марк-Алема, поглощавших, похоже, большую часть внимания сотрудника. Тем не менее, тот вопросительно посмотрел на него. Марк-Алему захотелось как-то извиниться за то, что вынудил коротышку выйти из комнаты, где наверняка было тепло, но под его взглядом Марк-Алем даже рта не смог раскрыть. Лишь рука его медленно вытащила рекомендательное письмо и протянула служащему. Тот протянул руку и собирался уже было его взять, но в то же мгновение отдернул ее, словно обжегшись. Он лишь наклонился к письму, мельком глянул и тут же выпрямился. Марк-Алему показалось, что в глазах у того мелькнула усмешка.

– Следуй за мной, – проговорил служащий и направился к двери, которая вела наружу.

Он вышел первым, и Марк-Алем последовал за ним. Какое-то время он пытался запоминать дорогу, но затем понял, что это было не только бессмысленно, но и попросту невозможно.

Коридор был длиннее, чем показалось вначале. Он слабо освещался из боковых проходов, в один из которых они в конце концов и свернули. Сотрудник постучался в какую-то дверь и вошел, оставив створку открытой. Марк-Алем остановился на пороге в сомнении, но тот знаком велел ему следовать за собой.

Еще не успев ощутить тепло, Марк-Алем уловил запах тлеющих углей. Посреди комнаты стояла медная жаровня. За деревянным столом сидел человек с мрачным вытянутым лицом. Марк-Алему показалось, что взгляд у того не только сейчас, но и еще до того, как он вошел, был прикован к двери, словно предвидя его появление.

Коротышка, теперь уже казавшийся Марк-Алему хорошим знакомым, подошел к сидевшему и что-то прошептал ему на ухо. Длиннолицый по-прежнему не отрывал взгляда от двери, словно в нее кто-то непрерывно стучал. Он послушал шепот подошедшего, затем что-то пробормотал, причем лицо у него осталось совершенно неподвижным. Марк-Алему показалось, что ничего не выйдет, ни его рекомендательное письмо, ни любые другие попытки повлиять на ситуацию ничего не значат для этих глаз, непостижимым образом прикованных исключительно к двери.

И тут ему что-то сказали. Его рука, преодолев враждебное сопротивление полы пальто, извлекла рекомендательное письмо, но, поскольку ему показалось, что от этого движения взгляд наблюдавшего за ним помрачнел, молнией мелькнула мысль, что он неправильно что-то понял, и хотел уже засунуть письмо обратно. Но рука низенького сотрудника потянулась именно за ним. Марк-Алем с облегчением протянул ему письмо. Однако обрадовался он преждевременно. Сотрудник, как и в первый раз, даже не коснулся письма. Рука его лишь очертила в воздухе некий маршрут, словно показывая, как надлежало следовать письму, чтобы прибыть куда нужно. Марк-Алем, совершенно растерявшись, понял наконец, что письмо следовало вручить другому сотруднику, который, вне всякого сомнения, был гораздо выше по своему служебному положению, чем тот, что привел его сюда.

Как ни странно, высокопоставленный сотрудник взял письмо и, оторвав взгляд от двери (Марк-Алем уже и надеяться перестал, что это когда-нибудь произойдет), принялся его читать. Пока тот читал, Марк-Алем не сводил с него глаз, надеясь что-то предугадать по выражению его лица. В этот момент стало происходить нечто, показавшееся Марк-Алему настолько ужасным, что напоминало ощущение кошмарного падения в бездну во время землетрясения, когда почва уходит из-под ног. Происходившее и впрямь имело отношение к падению в бездну, хотя и казалось его противоположностью. Чиновник с мрачным лицом, продолжая читать, медленно и равномерно поднимался со своего места, и вот это и привело Марк-Алема в ужас. Ему показалось, будто это движение никогда не прекратится, и голова ужасного чиновника, в руках которого была его судьба, достигнет потолка, упрется в него, проломит насквозь, и исцарапанная, с осыпающейся по сторонам штукатуркой, станет пробивать этаж за этажом, пока не поднимется над крышей. Марк-Алем был готов уже закричать: "хватит, не хочу я эту работу, верните мне письмо, только не поднимайтесь", но в это мгновение движение чиновника, словно услышавшего его внутренний вопль, прекратилось.

Росту он, к удивлению Марк-Алема, оказался вполне среднего. Марк-Алем с облегчением перевел дыхание, но, судя по всему, преждевременно. Поднявшись со своего места и выйдя из-за стола, высокопоставленный служащий столь же непрерывно и равномерно принялся перемещаться, направляясь в середину комнаты. Сотрудник, который привел Марк-Алема, похоже, был к этому готов и заранее посторонился, чтобы дать ему пройти. На сей раз Марк-Алем почувствовал облегчение. Это было самое обычное дело, просто со своего места встал человек, тело которого затекло от долгого сидения, а может, страдало от геморроя или судорог, а он сам себя чуть не довел до истерики. Да, с нервами у него действительно в последнее время не все было в порядке.

Впервые за это утро Марк-Алем взглянул с привычной смелостью в глаза другого человека. Чиновник все еще держал в руке рекомендательное письмо. Марк-Алем ожидал, что тот скажет нечто вроде "да, мне известно о тебе, ты принят на работу", или пусть даже и не так, но хотя бы обнадежит, пообещает что-нибудь через несколько недель, или в следующем сезоне. Не зря же его многочисленные двоюродные братья вот уже два с лишним месяца предпринимали все возможное для организации этой встречи. А он, Марк-Алем, раньше времени перепугался до дрожи при виде этого высокопоставленного чиновника, которому, вполне вероятно, гораздо важнее поддержать хорошие отношения с его могущественной родней, чем самому Марк-Алему с ним. В ушах его гулким эхом прозвучали строчки из Chronique – семейной "Хроники". Самым первым в нашем роду, то есть основателем его, был Мет Кюприлиу из Рошника рядом с Бератом, в центральной Албании, родившийся в 1575 году. Он согласился занять пост премьер-министра при условии, что султан не будет оспаривать его декреты. Его старшим сыном был Фазиль Мехмет-паша. Он стал премьер-министром, как и его отец. Завоевал Крит и восстановил там османское владычество. Провел кампанию против Венгрии. Выиграл войну с Польшей, отвоевав у той половину Украины.

Глядя на чиновника, Марк-Алем вдруг совершенно успокоился, и в какой-то момент ему показалось, что у него получится даже растянуть кожу на лице в подобии улыбки. И он наверняка бы так и сделал, если бы не произошло нечто совершенно неожиданное. Стоя перед ним, чиновник аккуратно сложил рекомендательное письмо, и пока Марк-Алем ждал от него каких-то одобрительных слов, разорвал письмо на четыре части. Марк-Алем вздрогнул. Он открыл было рот, собираясь что-то сказать, а может, просто ощутил нехватку воздуха, но тут, словно чиновнику мало было просто разорвать письмо, тот шагнул к жаровне и бросил в нее обрывки. Шустрый огонек весело порхнул над углями дремавшей жаровни, седой от тонкого слоя пепла. Затем огонек исчез, оставив после себя трепещущие обугленные останки письма.

– В Табир-Сарай нельзя попасть по протекции, – проговорил чиновник, и голос его напомнил Марк-Алему полуночный бой одиноких часов в ночной тишине.

Марк-Алем оцепенел. Он не понимал, что ему делать: продолжать стоять, немедленно уйти, рассердиться или же, напротив, просить прощения. Словно прочитав его мысли, коротышка-служащий, который его привел, бесшумно вышел из кабинета, оставив их наедине друг с другом. Они стояли теперь лицом к лицу с двух сторон разделявшей их жаровни. Но продолжалось это недолго. Все так же медленно, как он подошел тогда, когда путь его к жаровне показался Марк-Алему бесконечно длинным, чиновник вернулся обратно на свое место за столом, но не сел. Он только слегка прокашлялся, словно готовясь произнести речь, и, поглядывая то на дверь, то на Марк-Алема, проговорил:

– В Табир-Сарай нельзя попасть по протекции, поскольку подобное явление, то есть протекция, противоречит самой сути Табир-Сарая.

Марк-Алем ничего не понял.

– Не подверженность внешним влияниям, а напротив, борьба с ними, не открытость проникновению извне, но изоляция от него, и таким образом, не протекция, но исключение любых ее видов — вот один из основополагающих принципов Табир-Сарая. Тем не менее, ты сегодня принят на работу в этот дворец.

Что все это значит? - спросил себя Марк-Алем. Взгляд его, словно для того, чтобы удостовериться лишний раз, упал на обугленные остатки сгоревшего листка на дремлющих под седым пеплом углях.

– Да, с этого момента ты считаешься нашим сотрудником, – повторил чиновник, похоже, заметивший брошенный Марк-Алемом взгляд.

Он сделал глубокий вдох и, опершись на стол (только сейчас Марк-Алем заметил, что вся поверхность стола была покрыта огромным количеством папок с делами), принялся говорить:

– Табир-Сарай, или Дворец сновидений, как его называют на нынешнем языке, является одним из основополагающих учреждений нашего самодержавного государства.

Он помолчал какое-то время, глядя на Марк-Алема с таким выражением, словно пытался оценить, насколько новичок был в состоянии понять его слова. Речь его звучала настолько странно, что даже на официальном собрании она показалась бы неестественной. У Марк-Алема сложилось впечатление, что он слушал продолжение речи, начало которой терялось в прошлом сезоне, и произносили ее не перед новым сотрудником, а напротив, провожая ветеранов, выходящих на пенсию.

– В мире и раньше осознавали важность сновидений и ту роль, которую они играли в судьбах государств и правителей, – продолжал тот. – Ты, наверное, слышал о Дельфийском Оракуле в Древней Греции, о знаменитых римских толкователях снов, ассирийцах, персах, монголах и так далее. В древних книгах обстоятельно рассказывается о том, что они сделали для предвидения и предотвращения бедствий, или о том, чего они не смогли сделать, поскольку им не верили, или поверили слишком поздно, одним словом, обо всех тех событиях, предзнаменования о которых были посланы заранее, и ход которых изменился или не изменился в результате толкования этих предзнаменований. Все эти традиции, без сомнения, были очень важны, но все они просто бледнеют при сравнении со всеобъемлющим величием Табир-Сарая. Потому что впервые в мировой истории наше имперское государство подняло на новую высоту толкование сновидений, сделав их частью государственного механизма.

Марк-Алем слушал как завороженный слова высокопоставленного чиновника. Он еще не вполне пришел в себя от всего произошедшего тем утром, и эти фразы, то льющиеся ровным потоком, то обрывающиеся, обрушились на него, чтобы добить окончательно.

– Не отдельные сновидения особенных людей, которые по той или иной причине объявлялись избранными в данной сфере, и у которых практически была монополия на предсказания благодаря божественным посланиям, но Тотальный Табир, то есть сновидения всех подданных без исключения, вот что должен был собирать и толковать в качестве поставленной перед ним задачи наш Дворец сновидений, созданный по прямому указанию самодержавного султана. Это был величайший проект, перед которым все дельфийские оракулы, или касты пророков и магов былых времен показались мелкими и смехотворными. Идея самодержца об организации Тотального Табира основывалась на том, что аллах швыряет вещие сны на земной шар так же небрежно, как бросает радугу или молнию, или как внезапно посылает комету, которую неизвестно из каких таинственных глубин вселенной он вызвал. То есть, он отправляет на земной шар свое предупреждение, не обращая даже внимания, куда оно упадет, потому что с такого расстояния, на каком он находится, ему не до того, чтобы вникать в такие детали. Это уже наша задача – определить, где оказалось послание, обнаружить его среди миллионов и миллиардов прочих сновидений, как можно отыскать жемчужину посреди песчаной пустыни. Потому что подобное сновидение, упавшее словно одинокая искра в мозг одного из миллионов спящих, может предотвратить беду для государства или самодержца, помочь избежать войны или эпидемии, способствовать рождению новых идей. Потому этот Дворец сновидений отнюдь не сновидение, но одна из основ государства. Здесь лучше чем из любых исследований, отчетов, научных докладов, или донесений полиции либо губернаторов пашалыков, осознается подлинное состояние империи. Ибо на ночном континенте сна есть все: свет и мрак человечества, мед и яд, величие и ничтожество. Все смутное и опасное, или то, что только еще станет таким через несколько лет или через несколько веков, впервые проявляется в человеческих снах. Ни одна страсть или низменное побуждение, бедствие или катастрофа, мятеж или преступление не могут не послать заблаговременно собственную тень, перед тем, как самим появиться в этом мире. И потому самодержавный падишах требует, чтобы ни один сон, увиденный даже на самой дальней границе государства, даже в самый незначительный день, даже самым ничтожным рабом аллаха, не избежал пристального внимания Табир-Сарая. Есть и другое, еще более важное требование: чтобы картина, получившаяся в результате сбора и тщательнейшего изучения сновидений за день, неделю или месяц, была точной и неискаженной. Для достижения этой цели, помимо громадной работы по обработке исходного материала, огромное значение придается абсолютной изоляции Табир-Сарая от любых внешних влияний. Ведь именно за пределами Табир-Сарая есть различные силы, которые, по тем или иным причинам ждут не дождутся как бы внедрить в него свой тлетворный дух, чтобы собственные вожделения, низменные умыслы или подлые свары суметь выдать за священные искры, посылаемые аллахом в спящее человеческое сознание. Вот поэтому в Табир-Сарай нельзя попасть по протекции.

Взгляд Марк-Алема невольно упал на превратившийся в пепел лист бумаги, который прозрачной тенью трепетал над жаровней.

– Ты будешь работать в Отделе селекции, – продолжал чиновник тем же тоном. – Ты мог бы начать свою работу и на менее важной должности, как обычно бывает с начинающими, но ты начнешь работать сразу непосредственно в Селекции, поскольку мы благоволим к тебе.

Украдкой Марк-Алем покосился одним глазом на превратившийся в невесомый пепел листок бумаги: а, может, ты вовсе и не рассыпался бесследно?

– Первое и основное требование, предъявляемое к тебе, – продолжал собеседник, – это полное сохранение тайны. Ты никогда не должен забывать о том, что Табир-Сарай абсолютно закрытое учреждение.

Он оторвал руку от стола и, оттопырив палец, ткнул им в воздух угрожающим жестом.

– Многие пытались проникнуть сюда, внедрить чуждые нам идеи, но Табир-Сарай всегда был начеку. В гордом одиночестве высится он среди кипения человеческих страстей, независимый, неподвластный группировкам, грызущимся за власть, изолированный от всего и недоступный для чьего-либо вмешательства. Все сказанное мною можешь забыть, но вот одно не забывай никогда, сын мой: требование хранить тайну. Это даже не требование. Это непререкаемый приказ Табир-Сарая. А теперь приступай к работе. Выйдя отсюда, спроси, где находится Отдел селекции. Когда придешь туда, там уже будут поставлены обо всем в известность. Ну, удачи!

В голове у Марк-Алема царила полная неразбериха, когда он вышел в коридор. Там не было ни единой живой души, и не у кого было спросить, как добраться до Селекции, поэтому пришлось отправиться наобум. В ушах у него продолжали звучать обрывки речи высокопоставленного сотрудника. Да что же это, повторил он пару раз и даже потряс головой, словно пытаясь их вытряхнуть. Но они не стихали, продолжая упорно его преследовать. Более того, в этой пустыне перекрещивающихся коридоров они, многократно отразившись от стен и колонн, казалось, звучали еще более мрачно. Ты начнешь работать сразу в Селекции, поскольку мы благоволим к тебе.

Марк-Алем, сам не зная отчего, ускорил шаги. Се-лек-ция, повторял он про себя слово, которое сейчас, когда он оказался в одиночестве, звучало еще более странно. В глубине коридора он разглядел какой-то силуэт, но не разобрать было, удаляется человек или идет в его сторону. Марк-Алем хотел окликнуть его, или по крайней мере подать какой-то знак, но тот был слишком далеко. Тогда он ускорил шаги и готов был даже побежать, закричать, лишь бы догнать этого человека, казавшегося ему теперь единственным спасителем в безнадежном бесконечном коридоре. Он почти уже бежал, когда откуда-то слева послышался тяжелый гул шагов множества людей. Он замедлил ход и прислушался. Шаги доносились из боковой галереи, которая вела к центральному коридору. Звук их был ритмичным и угрожающим. Марк-Алем повернул голову и увидел толпу людей, те шли молча, держа в руках большие папки с делами. Обложки папок были серо-голубого купоросного цвета, такого же, как крыши здания и одежда привратников.

– Простите, пожалуйста, не могли бы вы мне подсказать, как дойти до Селекции? – дрогнувшим голосом спросил Марк-Алем, когда группа поравнялась с ним.

– Иди в обратную сторону, туда, откуда пришел, – ответил ему кто-то хриплым голосом. – Ты тут, похоже, новичок.

Марк-Алему пришлось дождаться, пока его собеседник отдышится после затяжного приступа кашля, чтобы услышать, что ему нужно вернуться назад и дойти до четвертого справа коридора, где он увидит ступеньки на второй этаж, а там уже надо будет снова кого-нибудь спросить.

– Благодарю вас, уважаемый! – воскликнул Марк-Алем.

– Не стоит, – ответил незнакомец. – Кхе, кхе, – услышал Марк-Алем у себя за спиной его кашель и затем бормотание: похоже, я серьезно простыл.

Марк-Алему пришлось довольно долго искать Селекцию. А там его, тем временем, уже дожидались.

– Вы Марк-Алем? – спросил его первый же встреченный в отделе человек, не скрывавший удивления от услышанного необычного имени.

Марк-Алем утвердительно кивнул.

– Следуйте за мной, – произнес тот, – начальник ждет вас.

Марк-Алем покорно последовал за ним. Они прошли через несколько залов, расположенных анфиладой, где за длинными столами сидели десятки людей, склонившихся над папками с делами. Никто не выказал ни малейшего любопытства по их поводу.

Начальник отдела сидел за длинным столом, таким же, как и у всех остальных, на котором лежали две раскрытые папки. Человек, сопровождавший Марк-Алема, приблизился к нему и тихо сказал что-то на ухо. У Марк-Алема сложилось впечатление, что тот не услышал абсолютно ничего. Он сидел, впившись взглядом в исписанную страницу, подшитую в дело, и на мгновение Марк-Алему показалось, что тот пытается разглядеть что-то в тумане, где дрожали, потихоньку угасая, дальние отголоски какого-то кошмара, центр которого был, похоже, очень далеко отсюда.

Марк-Алем ждал, что сопровождавший его сотрудник снова наклонится к уху начальника, и прошепчет, как сделал некоторое время назад, но тому, судя по всему, это даже и в голову не приходило. Совершенно спокойно он дожидался, пока начальник оторвется от изучения дела. Ждать пришлось долго. Время от времени Марк-Алему начинало казаться, что начальник вообще никогда не оторвет взгляда от этого дела, и они будут стоять здесь часы напролет, возможно, до окончания рабочего дня или еще дольше. Вокруг царила глубокая тишина. Кроме легкого шороха перелистываемых страниц, не слышно было ни единого звука. Марк-Алем тем временем заметил, что начальник больше уже не читал. Взгляд его, слегка затуманившись, застыл на открытой папке. Похоже, он обдумывал прочитанное. Это продолжалось столько же времени, сколько и чтение. Наконец начальник потер глаза, словно пытаясь снять с них последнюю застилавшую их пелену, и посмотрел на Марк-Алема. Последний отблеск кошмара окончательно растаял в его взгляде.

– Это ты новичок?

Марк-Алем кивнул. Не говоря ни слова, начальник встал и пошел куда-то между длинными столами. Они оба последовали за ним и миновали несколько помещений, которые то казались Марк-Алему точно такими же, через которые он только что прошел, то немного другими.

Свое рабочее место он увидел еще издали. На столе, за которым никто не сидел, лежала закрытая папка с делом. Начальник остановился рядом с ней и показал пальцем на стол и пустой стул.

– Это твое рабочее место, – произнес он.

Марк-Алем взглянул на закрытую папку с бледно-голубой обложкой.

– В Селекции много таких залов, – продолжал начальник, широко махнув правой рукой. – Это один из важнейших отделов Табира. – Манерой говорить он напоминал предыдущего начальника. Казалось, они нашли где-то древний доклад и, набросившись, разодрали его на части, словно гиены. – Существует мнение, что основой Табира якобы является Интерпретация. Но это не так. Интерпретаторы изображают из себя аристократию Табира. На нас, селекционеров, они посматривают с неким пренебрежением, если не сказать с презрением. Но тебе нужно знать, что все их тщеславие ничего не стоит. Любому, у кого есть ума хоть на грош, совершенно понятно, что без нас, без Селекции, Интерпретация останется мельницей без воды. Вся их работа базируется на нас.

Начальник махнул рукой.

– Впрочем, неважно, ты тут поработаешь и сам все это отлично поймешь. Основные руководящие указания, насколько я понимаю, ты уже получил. Все я тебе сегодня не буду объяснять, чтобы преждевременно не перегружать в самый первый день. Расскажу только то, что тебе понадобится вначале. Остальное ты и сам усвоишь. Здесь самый первый зал.

Начальник вновь сделал широкий жест, словно обводя окружающее пространство.

– Между собой мы называем его Лущильным Залом, – продолжал он, – потому что тут происходит первоначальный отбор и очистка собранного материала сновидений. Одним словом, тут все и начинается. Тут...

Он прикрыл глаза, будто пытаясь ухватить ускользавшую нить размышлений.

– Неважно, – сказал он чуть погодя. – Если быть совсем точным, я должен упомянуть, что первоначальная очистка производится низовыми отделениями. Их около тысячи девятисот по всей империи, и у каждого из них есть собственные первичные подразделения, и все они, до того, как отправлять сновидения в центр, проводят предварительную фильтрацию. Но этого совершенно недостаточно. Подлинная первичная очистка начинается здесь. И как зерно отделяется от плевел, так и сновидения, представляющие ценность, отделяются здесь от бесполезных. Именно этот отсев, эта очистка и составляет самую суть Отдела селекции. Понятно?

Взгляд начальника постепенно оживился. Слова, которые он вначале, казалось, с трудом подбирал, теперь захлестывали его с избытком, выливаясь в количестве даже большем, чем требовалось его мыслям, так что, чем дальше, тем быстрее он говорил, точно хотел непременно использовать их все.

– Именно это и есть суть нашей работы, – продолжал он, – вычистить из папок все бесполезные сновидения. Во-первых, сновидения личного характера, не имеющие никакого отношения к государственным делам. Во-вторых, сновидения, вызванные голодом, обжорством, холодом, жарой, болезнями и так далее, короче говоря, связанные с телесной природой человека. В-третьих, фальшивые сновидения, то есть не увиденные в действительности, а сочиненные кем-то в карьеристских целях, или вымышленные маниакальными лжецами и провокаторами. Эти три типа сновидений должны быть вычищены из наших досье. Однако, легко сказать, вычищены. Хм. Не так-то и просто их распознать. Может случиться, что сновидение покажется тебе обусловленным какими-то бытовыми причинами, такими как голод или почесуха, а в действительности оно имеет самое прямое отношение к государственным вопросам, более прямое, чем только что произнесенная речь члена правительства. Так вот, чтобы все это почувствовать, нужно иметь опыт и политическую зрелость. Одна ошибка в оценке сновидения, и все пойдет наперекосяк, понимаешь меня? Короче говоря, мы отнюдь не похожи на погонщиков скота, занятых примитивной работой, как может кому-то показаться.

Скрытую горькую насмешку в его голосе сменили более спокойные интонации, когда он принялся объяснять Марк-Алему, что нужно будет делать. И только в глазах не до конца еще растаял давешний кошмар.

– Кроме этого зала, есть и другие, как ты и сам видел, – продолжал он. – Чтобы лучше освоить свою будущую работу, тебе нужно для начала провести день или два в каждом зале. Затем, после того, как получишь общее представление о том, что такое Селекция, вернешься обратно сюда, в Лущильный Зал, и увидишь, что работа пойдет совсем по-другому. Но этим ты займешься на следующей неделе. А сегодня начнешь здесь.

Он склонился над столом, дотянулся до папки с делом и открыл бледно-голубую обложку.

– Вот, это будет твое первое дело. Здесь некоторое количество сновидений, собранных девятнадцатого октября. Прочитай их внимательно одно за другим и, главное, не торопись. Если есть хоть малейшее сомнение в том, что сновидение фальшивое, лучше оставь его, не торопись отсеивать. После тебя есть еще другой надзирающий, или, как сейчас говорят, контролер. Он исправит, если ты оставил что-то лишнее. За ним будет другой надзирающий, и так далее. На самом деле весь зал занят только этим. Так что приступай, удачи тебе.

Он взглянул еще раз на Марк-Алема перед тем, как повернуться и уйти. Марк-Алем постоял немного, потом медленно, стараясь не шуметь, чуть отодвинул стул, протиснулся между ним и столом и так же осторожно уселся.

Перед ним лежало открытое дело. Вот, значит, и исполнилось его желание, и желание всего его рода. Он был принят на работу в Табир-Сарай, и даже сидел за рабочим столом как настоящий сотрудник таинственного дворца.

«Взаимоотношения нашей семьи с Дворцом сновидений всегда были чрезвычайно сложными». В домашней библиотеке он читал и перечитывал неоднократно ту часть "Хроники", где впервые упоминался Табир-Сарай. «Вначале, когда существовал еще "Юлдуз-Сарай", который, как понятно из названия, занимался только толкованием расположения звезд, все было намного проще. Позднее, с его расширением и преобразованием в Табир-Сарай, дела пошли хуже».

Марк-Алем глубоко вздохнул, словно ему не хватало воздуха. Затем он склонился над папкой, и когда глаза его начали различать буквы, принялся медленно читать. На толстом листе бумаги были указаны номер дела и дата. Ниже пометка: "Принято от Сукруллаха. Содержит 63 сновидения".

Непослушным пальцем он перевернул страницу. В отличие от первой страницы вторая была плотно исписана мелкими буквами. Три первых строки подчеркнуты зеленым цветом и располагались с небольшим интервалом от остального текста. Марк-Алем прочитал: "Первый сон, увиденный Юсуфом, сотрудником почтовой конторы Аладжа-Хисара, супрефектура Керк-Килия, пашалык Кюстендил, 3 сентября сего года, перед рассветом".

Марк-Алем оторвался от подчеркнутого текста. Третьего сентября, подумал он, словно оцепенев. Да возможно ли, что все происходит на самом деле, что он теперь сотрудник Табир-Сарая, сидящий за своим рабочим столом и читающий сновидение подданного Юсуфа, служащего почтовой конторы в Керк-Килие, пашалыка Кюстендил, чтобы принять решение о его судьбе: будет ли оно брошено в корзину с мусором или отправлено для дальнейшей обработки величественным механизмом Табира?

От нахлынувшей на него волны радости по спине пробежали мурашки. Он снова опустил голову и начал читать текст: "Три белых лисицы на минарете мечети супрефектуры...".

Внезапно прозвучавший звук колокольчика заставил его вздрогнуть. Он резко поднял голову, словно его ударили. Взглянул направо, налево и от удивления раскрыл рот. Все те люди, которые буквально только что казались сросшимися со стульями, словно погруженными в сон над раскрытыми папками, теперь вдруг ожили будто по волшебству, встали, начали шуметь, переговариваться, задвигать ящики столов, в то время как звонок продолжал разноситься по залам.

– Что это? – изумился Марк-Алем. – Что происходит?

– Утренний перерыв, – ответил ему сосед. (А где был до сих пор этот сосед?) – Утренний перерыв, – повторил он. – Ах, да, ты же новичок, еще не знаешь расписания. Это ничего, освоишься.

Утренний перерыв, повторил про себя Марк-Алем. Неужели все еще было утро?

Со всех сторон вставали люди, пробирались мимо длинных столов к выходу. Марк-Алем хотел продолжать чтение, но это было невозможно. Он не был уверен, есть ли у него право на этот перерыв. Его толкали со всех сторон, опирались на спинку его стула. Тем не менее, с каким-то упрямством он опустил голову над папкой, притягивавшей его теперь точно магнитом. "Три белых лисицы...", но в это время услышал, как кто-то произнес ему в самое ухо:

– Там внизу есть кофе, теплый салеп, наверняка тебе что-то понравится.

Марк-Алем даже не разглядел лица говорившего. Он встал, закрыл папку и направился вслед за всеми к выходу.

В длинном коридоре не нужно было ни у кого спрашивать дорогу. Все шли в одном направлении. Из боковых проходов все оживленнее вытекали ручейки служащих, вливавшихся в основной поток. Марк-Алем тоже нырнул в него. С обеих сторон он ощущал плечи соседей. Он был поражен количеством служащих Табир-Сарая. Сотни, если не тысячи.

Грохот шагов еще больше усилился на лестнице. После первого пролета, по которому они спустились, последовал еще один длинный переход, затем снова лестница вниз. Шум шагов звучал все глуше. Окна постепенно становились меньше. У Марк-Алема появилось ощущение, что они спускаются в подвал. Теперь все двигались практически вплотную прижавшись друг к другу. Когда они приблизились к цели, до них донесся запах кофе и салепа, чем-то напомнивший утро в их большом доме. Марк-Алем почувствовал, как его накрывает волна радости. Вдали он увидел длинную буфетную стойку, за которой десятки буфетчиков подавали чашки с дымящимся кофе и салепом. Марк-Алем отдался на волю потоку. Вокруг него раздавались громкие голоса, можно было расслышать бурление салепа в котлах, кто-то кашлял, кто-то прочищал горло, звенела мелочь. Ему показалось, что многие из присутствующих больны ангиной, по крайней мере создавалось такое впечатление, поскольку после нескольких часов полного молчания все говорили хриплыми голосами.

Помимо своей воли оказавшись в очереди, Марк-Алем застыл на месте, не двигаясь ни взад ни вперед. Он заметил, что другие его обходят, протягивают руки у него над головой, чтобы взять кофе или передать деньги, но даже и не думал этим возмущаться. На самом деле, ему не хотелось ни пить ни есть. Он словно покачивался на волнах, только бы ничем не отличаться от других.

– Если не собираешься ничего пить, так зачем тут встал, – услышал он голос за спиной. – Дай тогда хотя бы пройти.

Марк-Алем тут же подвинулся в сторону, чтобы пропустить говорившего. Тот, удивленный, похоже, такой готовностью посторониться, с любопытством оглянулся. Лицо у него было вытянутое, широкоскулое, волосы рыжеватые, и вообще он производил впечатление человека добродушного. Какое-то время он внимательно разглядывал Марк-Алема.

– Новичок?

Марк-Алем кивнул.

– Сразу видно.

Он продвинулся еще на пару шагов вперед и снова обернулся к Марк-Алему.

– Ты что будешь? Кофе? Салеп?

Марк-Алем хотел сказать: "Спасибо, ничего", но тут же подумал, что это покажется странным. Разве он не должен поступать, как все остальные, не привлекая лишнего внимания?

– Кофе, – тихо произнес он, стараясь, чтобы собеседник по губам понял, о чем он говорит.

Марк-Алем стал шарить рукой, чтобы найти мелочь, но тем временем незнакомец отвернулся от него и добрался до буфетной стойки. Пока Марк-Алем стоял там в ожидании, он невольно слышал обрывки чужих разговоров. Они словно сыпались мелкой трухой из гигантского жернова, причем время от времени в этом ворохе попадались слова и даже целые фразы, не перемолотые еще крутящимся жерновом, но которые без сомнения, не избегут этой участи при следующем обороте жернова. В полном изумлении он ловил эти фразы. В них не было абсолютно ничего о работе в Табир-Сарае. Говорили о каких-то обыденных банальных вещах, о холоде на улице, качестве кофе, конных скачках, государственной лотерее, гриппе, охватившем столицу, но ни единого слова о том, что происходило в этом здании. Скорее можно было подумать, что люди эти служили где-нибудь в кадастровом отделе, или в управлении по сбору налогов, а не в загадочном Дворце сновидений.

Марк-Алем увидел, что из очереди выбирается его благодетель, осторожно неся две чашечки кофе.

– Черт, до чего раздражает эта очередь, – буркнул он и, не пытаясь даже передать чашечку Марк-Алему, двинулся далее все с той же осторожностью в поисках свободного столика. Те были ничем не покрыты, стульев возле них не было, и служили они только для того, чтобы можно было в лучшем случае опереть локти, а главное, оставить на них пустые чашки.

Незнакомец нашел наконец столик и поставил чашки. Марк-Алем смущенно протянул мелочь, которую все это время сжимал в кулаке. Тот отмахнулся.

– Да ладно, не надо, – сказал он, – ерунда.

– Но почему, – пробормотал Марк-Алем, – все-таки...

– Я угощаю, – произнес тот, – хватит уже о такой ерунде.

– Спасибо!

Он протянул руку, взял чашку и отхлебнул.

– Когда тебя приняли? – спросил его служащий.

– Сегодня.

– В самом деле? Поздравляю! Ну тогда, конечно, ясно, почему ты... – Он не знал, как закончить фразу, и поднес чашку к губам.

– В какой отдел? – спросил он чуть погодя.

– В Селекцию.

– В Селекцию? – радостно изумился тот. – Да ты просто великолепно стартовал. Обычно новички начинают в Экспедиции, а то и еще ниже, в Переписке.

Неожиданно у Марк-Алема вспыхнуло желание узнать побольше о Табир-Сарае. Он просто не мог больше сдерживаться.

– Селекция – это ведь важный отдел, верно?

– Да, очень важный. Особенно для новичка.

– Что?

– Я хотел сказать, особенно если речь идет о новичке, только начинающем работать, понимаешь?

Теперь уже Марк-Алем не сводил с него взгляда.

– Конечно, есть и более важные отделы.

– Например, Интерпретация? – спросил Марк-Алем.

– Гляди-ка, да ты не так уж и прост, – улыбнулся собеседник. – Уже в самый первый день успел кое-что разузнать.

Марк-Алем хотел улыбнуться в ответ, но быстро понял, что это было пока что недоступной роскошью для него. Мышцы лица его еще не успели оттаять, оцепенев от перипетий этого необычайного утра.

– Конечно, Интерпретация – это основа Табир-Сарая, – ответил незнакомец... – Это центр, если можно так выразиться, его мозг, потому что там приобретает смысл все, что делается в других отделах, вся подготовительная работа, все усилия...

Марк-Алем с жаром слушал его.

– Их называют аристократами Табира?

Тот задумчиво подобрал губы.

– Ну да, именно так. Пусть не аристократы, но что-то вроде этого... И все же...

– Что?

– Не забывай, что над ними есть и другие...

– Какие другие? – Марк-Алем даже сам удивился собственной смелости.

Собеседник спокойно посмотрел на него.

– Табир-Сарай больше, чем кажется на первый взгляд, – сказал он.

Марк-Алем хотел спросить, что это значит, но побоялся, не будет ли это уже перебором с его стороны, и промолчал.

– Кроме обычного Табира есть еще и Тайный Табир, – продолжал тот, – он занимается не теми сновидениями, что люди присылают сами, а теми, которые государство, при помощи особых средств и методов, подбрасывает населению. Думаю, ты и сам понимаешь, что этот отдел ничуть не менее важен, чем Интерпретация, если не сказать...

– Конечно, – согласился Марк-Алем, – и все же...

– Что?

– Разве не попадают в конечном итоге в Интерпретацию все сны – и присланные как обычно, и те, что из Тайного Табира?

– Да. В отличие от других отделов, которые дублируются, только Интерпретация – единственный общий отдел для всего Табир-Сарая. И все же это не означает, что она стоит вообще выше, чем Тайный Табир.

– Но, возможно, и не ниже.

– Возможно, – согласился собеседник. – На самом деле между ними существует своего рода соперничество.

– То есть, они оба могут называться аристократами Табира?

Тот улыбнулся.

– Ну, если тебе так нравится это слово, можно и так сказать.

Он снова поднес к губам чашку, хотя кофе в ней уже не было.

– Только не думай, будто это самая вершина, – проговорил он, – есть и другие над ними.

Марк-Алем поднял глаза, чтобы понять, шутит тот или говорит всерьез.

– И кто же?

– Баш-эндероры, главсноведы.

– Кто?

– Главсноведы, управление Баш-Эндер, или Главного сна, Главсна, как стали говорить в последнее время.

– Что это такое?

Собеседник понизил голос.

– Пожалуй, не стоит тут об этом говорить, – сказал он. Они впились взглядами друг в друга.

Желание Марк-Алема узнать хоть что-нибудь еще было непреодолимым.

– Ну пожалуйста, расскажи еще что-нибудь, – мягко попросил он, – Я, я... В общем... моя мать из семьи Кюприлиу...

– Из рода Кюприлиу?

Изумление, появившееся на лице собеседника, нисколько не удивило Марк-Алема. Он уже привык к этому, стоило лишь кому-то узнать о его происхождении. Удивило его то, что он сам упомянул знаменитое имя, что могло выглядеть хвастовством. Он даже прикрыл рукой правую щеку, поскольку почему-то решил, что она покраснела первой.

– Едва ты сказал, что тебя сразу назначили в Селекцию, я сразу подумал, что ты из какой-нибудь известной семьи, но, по правде говоря, мне и в голову не пришло, что настолько высокопоставленной.

– Из семьи Кюприлиу моя мать, – пробормотал Марк-Алем, словно пытаясь оправдаться, – у меня другая фамилия.

– Неважно, – произнес тот. – Совершенно неважно.

– Извини, – сказал Марк-Алем.

– Что?

– Я хотел сказать... так что там за история с главным сном?

Собеседник набрал в легкие побольше воздуха, но, словно решив, что его слишком много для приглушенной беседы, выпустил часть, прежде чем заговорить.

– Каждую пятницу, как ты, возможно, уже слышал, из тысяч и тысяч собранных и обработанных здесь в течение недели снов отбирают один, самый важный, чтобы представить его самодержцу во время простой, но очень древней церемонии. Это и есть баш-эндэр, или главный сон, главсон, как теперь говорят.

– Я слышал что-то туманное, какие-то легенды, – сказал Марк-Алем.

– Да нет же, это никакая не легенда, а чистая правда, и над этим работают несколько сотен человек, баш-эндероров, или, как говорят теперь, главсноведов. – Некоторое время собеседник пристально смотрел на Марк-Алема. – Главный сон... – пробормотал он немного погодя, – кто бы мог представить, что он, несущий важнейшее предзнаменование, порой более ценен для самодержца, чем многочисленные армии или толпы его дипломатов.

Марк-Алем слушал раскрыв рот.

– Понимаешь теперь, как высоко сидят баш-эндероры по сравнению с нами, всеми остальными?

Боже милостивый, подумал Марк-Алем. Табир-Сарай и в самом деле намного больше, чем кажется на первый взгляд. Он представлял, конечно, насколько тот огромен, но никогда и подумать не мог, в центре какой гигантской паутины оказался.

– Их никто никогда не видит, – продолжал его собеседник. – У них даже свой особый буфет, где можно выпить кофе или салепа.

– Особый, – повторил Марк-Алем.

Сосед открыл рот, чтобы продолжать, но неожиданно звонок, такой же, как и тот, что оповестил о начале утреннего перерыва, прервал все происходившее вокруг.

Звонок еще не успел отзвенеть, как весь этот человеческий рой начал быстро сгущаться у выходов. Тот, кто еще не успел допить свой кофе или салеп, допивал его одним глотком, другие, кто только что получил его и не мог пить из-за того, что кофе был еще слишком горячий, ставили чашки на столы и уходили без оглядки. Собеседник Марк-Алема оборвал разговор на полуслове, кивнул ему и поспешил к выходу. В последний момент Марк-Алем сделал было движение в его сторону, словно пытаясь остановить и о чем-то спросить напоследок, но в это время его толкнули слева, затем справа, и тот потерялся из виду.

Когда он выходил, отдавшись течению потока, то вспомнил вдруг, что даже не узнал его имя. Надо было хотя бы спросить, в каком отделе тот работает, огорченно пробормотал он про себя. Затем успокоился, решив, что найдет его завтра во время утреннего перерыва, и они смогут еще поговорить.

Поток служащих чем дальше, тем больше редел, и Марк-Алем понапрасну пытался разглядеть хоть какое-нибудь знакомое лицо из Селекции. Ему пришлось спросить дорогу дважды, пока он отыскал свое рабочее место. Он осторожно вошел, стараясь никого не потревожить. Вокруг стихали последние отголоски шума. Почти все уже уселись за свои столы. На цыпочках Марк-Алем пробрался к своему месту, осторожно отодвинул стул и сел. Несколько мгновений он оставался недвижим, затем опустил взгляд на папку, прочитал слова "Три белых лисицы на минарете мечети супрефектуры...", и тут же поднял голову, словно его позвали издали, подав какой-то странный знак, еле слышный, чуть ли не жалобный, напоминающий зов о помощи или просто рыдание. Что это, что это, словно вопрошало все его существо. Сам не зная почему, он поднял глаза и посмотрел на большие окна, которые только сейчас заметил. За стеклами он увидел нечто хорошо знакомое, хотя теперь такое далекое: хлопья мокрого снега. Они потерянно кружились за окном, там, где было утро, такое же от него далекое, словно из какой-то другой жизни пытаясь сообщить ему что-то важное напоследок.

Со смутным чувством вины он оторвал от них взгляд и склонился над папкой, но, перед тем, как вернуться к чтению, глубоко вздохнул: О господь всемогущий!